Фабрика в лофт, церковь в ресторан. Этическая сторона приспособления

Будапешт — интересный город, который помимо традиционных туристических мест (библиотек, замков и парков) может предложить в качестве уникального аттракциона целые барные улицы в старых руинах. Пабы и кафе в Будапеште нередко размещаются в полуразрушенных или пустующих старых жилых домах и фабриках, главным образом расположенных в бывшем еврейском квартале города. Так называемые «romkocsma» (руин-бары) стали настоящей фишкой столицы Венгрии и давно уже никого не удивляют. Однако за этой историей стоит совсем непростой общественный резонанс.

Руин-бары в Будапеште появились как субкультура в начале 2000-х годов. Энтузиасты сквотировали (незаконно присваивали) заброшенные здания в бывшем еврейском квартале, жителей которого расселили после Второй мировой войны. Эти здания использовали для организации сначала временных баров, обустраивая их самыми дешевыми и простыми вещами. Неожиданно руин-бары оказались востребованы, особенно у туристов. Градоуправленцы не стали бороться с незаконным присвоением имущества (тем более что многие здания уже часто шли под снос), а начали поощрять инициативы по такому нестандартному сохранению архитектурных памятников. Так руин-бары в Будапеште превратились в достопримечательность.

Однако не стоит забывать, что еврейский квартал в Будапеште — место памяти о трагедиях Второй мировой войны. И возможность размещения баров в подобных местах в России, где к памятникам истории относятся куда более щепетильно, становится вопросом неоднозначным и спорным.

Приспособление или смерть

Есть множество причин, почему здания разрушаются или пустеют. Жизненный цикл архитектурного объекта намного дольше, чем жизнь одного человека, группы людей и иногда даже целого государства. Вокруг сооружений постоянно меняется контекст. Далеко не все здания и организации в них переживают кризисы: предприятия закрываются, религии меняются, люди переезжают. И это без учета таких очевидных внешних факторов, как стихийные бедствия или войны, способные сделать любое здание непригодным для функционирования. Иногда причиной запустения становится простой несвоевременный ремонт, но даже он тянет за собой череду решений на десятилетия, которые вынуждают людей забрасывать сооружения.

К сожалению, не всегда такие объекты можно восстановить путем реконструкции или реставрации. Часто здания, дошедшие до необходимости в этих работах, уже давно пустуют, а функции, размещавшиеся в них ранее, нашли себе новое, более подходящее место. Как необратимы последствия кризисов для общества, так необратимы они и для многих зданий, которые их не пережили. Бывает, что актуальность функций в заброшенном объекте перестает отвечать запросам нового, пережившего кризис общества. И чтобы не терять ценные территории и объекты наследия, в ход вступает такой вид работ, как приспособление.

Бары в еврейском квартале Будапешта — прецедентный случай, но приспособление в целом является важнейшим методом работы с историческим (и не только) наследием с древнейших времен. «Здание живет, пока им пользуются» — один из главных постулатов современной архитектурной школы. Однако случается, что контекст вокруг архитектурного объекта меняется настолько сильно, что прежние функции теряют смысл существования в данном месте и в данное время. Некоторые строения не переживают кризисы, другие — конкуренцию, а третьи функции вообще упраздняются. Так появляются заброшенные на долгие годы территории, которые нередко становятся приютом для маргинальных элементов, способствуют росту уровня преступности и ухудшают социальную среду целых районов. Именно для таких случаев существует приспособление — комплекс работ по адаптации исторических объектов к современным условиям с сохранением их исторической и культурной ценности.

Приспособление не всегда меняет назначение здания, но такой исход совсем не редок. Главным источником проектов по этому виду работ всегда является качественный историко-социологический анализ. Архитектору в работе с такой темой особенно важно отследить актуальный запрос общества, который можно было бы отразить в приспосабливаемом объекте, поскольку такие работы не прощают ошибок в целеполагании. Если гипотеза архитектора по приспособлению объекта не сработает, для здания это чаще всего автоматически означает смерть. В редких случаях инвестор согласится на второй круг работ и поиск нового варианта. Поэтому нельзя сказать, что среди проектов по приспособлению вообще есть хоть какой-то весомый процент «китчевых». Тогда откуда в заглавии темы вообще взялся вопрос о возможной профанации в вопросах такой работы с архитектурным наследием?

Насильственное и вынужденное приспособление

Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление в сторону прецедентов, связанных с болезненным приспособлением именно в нашей стране. Мало какая другая страна пережила за свою историю столь радикальную смену общественного устройства, как Россия в начале XX века.

Становление советской республики повлекло за собой большое количество изменений в жизни многих зданий, но особенно болезненно вспоминается то, как поступил Советский Союз со многими памятниками религиозной архитектуры. Независимо от того, как относиться к самой советской эпохе в истории России, превращение вчерашних церквей в планетарии или бассейны в те времена было результатом часто не естественного, а принудительного приспособления.

Церкви должны были исчезнуть из наших городов как типология. Кто-то это принимал, кто-то — нет. Но, как показала история, российское общество все же больше сожалеет о таких проектах и яро отстаивает судьбы многих нынешних религиозных сооружений, помня о трагичном опыте прошлого. Хотя многими приспособленными в советское время церквями и храмами до сих пор пользуются в их новой функции, и превращать их обратно в храмы не планируют.

В противовес храмовому вопросу, уже после советского периода России достался не менее сложный, но менее насильственный вопрос приспособления. Плановая экономика и акцент на промышленность оставили нам избыток промышленных предприятий, нередко расположенных в самом центре города. Эти предприятия давно закрылись, не пережив кризиса 1990-х годов, или просто переехали за городскую черту, где размещение оказалось и дешевле, и проще.

Промышленные зоны в центрах тем временем пришли в упадок. Между тем земля, на которой располагаются бывшие фабрики, значительно выросла в цене, превращая эти территории в ценный актив для совершенно других функций. Благо общественность испытывает к промзонам меньше любви, чем к церквям. А главное — прошло достаточно времени, чтобы даже почитатели мануфактур осознали: гигантские темные маргинальные территории по соседству — уже не предмет споров, а то, что требует немедленного решения, неважно в какую сторону.

Общественный дискурс

Время как важный фактор в вопросах восприятия приспособления — главная причина, почему руин-бары в Будапеште жители города воспринимают вполне тепло, а гостиничный комплекс в бывшем следственном изоляторе «Кресты» вызывает скепсис. То, сколько времени прошло с момента закрытия здания, определяет, насколько люди готовы принять на его месте что-то новое и насколько хорошо контекст адаптировался к этому закрытию. К сожалению, не существует единого временного отрезка, за который общество «отпускает» объект архитектуры со всеми его функциями.

Главное — общество должно пережить кризис (социальный, демографический или экономический — неважно), ставший причиной закрытия объекта. Проекты по превращению промышленных зон в молодежные площадки, творческие кластеры или торговые центры не вызывают бурных негативных эмоций, потому что большинство людей осознали причины их закрытия. Но закрытый сегодня завод перепрофилировать в офисы так легко еще не получится — слишком сильно этот завод был ввязан в жизнь города, его экономику и социальную сферу.

И что тогда делать с такими объектами, как «Кресты»? Ждать, пока общество их забудет, наблюдая за разрушением самого здания? Нет, не обязательно. В вопросах работы с историческим наследием не стоит слишком близко к сердцу принимать общественное мнение. Люди не любят перемены, особенно радикальные. Строительство Санкт-Петербургского вокзала новой высокоскоростной железнодорожной магистрали (ВСМ) не могли согласовать долгие годы из-за порицаний общественности по поводу необходимости сноса исторически ценных складов Кокоревых на том месте. Болезненность этого процесса никуда не ушла. Тем не менее проект идет. И так бывает часто. Бояться общественного осуждения не следует, но стараться минимизировать его — да. Но лучшее, чем вы можете оправдать жертвы для людей, — это успешность нового проекта.

Реанимация, а не профанация

Приспособление не может быть профанацией по определению. Ни один громкий заголовок, ни одна скандальная статья не вернет жизнь в заброшенное здание. Единственное, что способно его спасти, — это грамотный, профессиональный проект, опирающийся на глубокий анализ, точное понимание контекста и устойчивую финансовую модель.

Будет ли это парк в заброшенной церкви, гостиница в тюремном блоке или культурный центр на месте бывшего завода — в конечном счете не имеет значения. Значение имеет лишь то, что здание продолжает жить, служить людям и сохранять свою связь с временем, а не превращается в руины под грузом общественных стереотипов. Именно такие решения отражают ключевой вопрос современной архитектуры — как формировать устойчивую, адаптивную и осмысленную среду, о которой мы регулярно пишем в журнале Urbanatura.